Раз старина Хэнк начал прибедняться, значит, пытается набивать цену. Настало время для дела.
Я вытащил из кармана сложенную вдвое бумажку и издали показал ему.
– Получишь в два раза столько же, когда мы все закончим, – сказал я. – И тогда сможешь уехать из города надолго. Если не соврешь, Хэнк.
– Я никогда не стал бы вам врать, мистер Амбрустер, – заюлил тот.
Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, к тому же ему приходилось стоять, и проходившие мимо люди толкали его.
– Восточные прячут Лагано в одном доме, ближе к центру города. Вот здесь я написал адрес.
– Он там один? – я брезгливо развернул мятую сальную бумажку, на которой корявым почерком малограмотного человека было нацарапано несколько слов.
Хэнк утвердительно мотнул головой.
– Парни из восточного не хотят привлекать внимания. Лагано сидит там тихо-тихо, – он вновь мелко захихикал, – и строгает денежки. Только, мистер Амбрустер, я вам этого не говорил.
– Я загляну сюда попозже, – бросил я, позволяя ему взять банкноту.
Он еще немного потоптался, глупо посматривая на меня, пришлось подсказать ему:
– Можешь идти, Хэнк.
Он скрылся в темноте бара.
Я положил на стойку деньги и прилежно подождал, пока Гарри отсчитает сдачу, после чего сказал, что он может оставить ее себе. Затем поднялся и не спеша направился к выходу. Франсуаз дробно стучала каблуками позади.
Когда я вышел на улицу, яркое калифорнийское солнце показалось еще более ярким после полутемных внутренностей бара Гарри. Я сделал несколько шагов, когда кто-то схватил меня сзади за рукав.
– Что же вы, мистер Амбрустер, – с упреком в голосе произнес швейцар Билли. – Да разве можно же оставлять на улице без присмотра такую красавицу.
Заслышав слова “красавица” и “улица”, Франсуаз резко повернулась к нам, решив, видимо, что я опять обмениваюсь с кем-то сальностями, но швейцар указывал на мою машину.
– Не делайте так больше никогда, мистер Амбрустер, – проникновенным голосом сказал он.